Творчество хирурга

С. С. Юдин

Вестник хирургии имени И. И. Грекова 1961

По своим индивидуальным способностям и врожденным свойствам различные люди не в одинаковой мере владеют даром рукодействия и той тактильной ловкостью и сноровкой, которая сказывается особым умением мастерить всевозможные домашние поделки, заниматься спортом и непрестанным, инстинктивным стремлением вечно что-нибудь строить и создавать и обязательно делать это все самому. Все виды ремесел требуют особых навыков. Но ни в одной отрасли человеческой деятельности не соединяется столько различных специальных свойств, как в хирургии.

Тут нужны четкость и быстрота пальцев скрипача и пианиста, верность глазомера и зоркость охотника, способность различать малейшие нюансы цвета и оттенков, как у лучших художников, чувство формы и гармонии тела, как у лучших скульпторов, тщательность кружевниц и вышивальщиц шелком и бисером, мастерство кройки, присущее опытным закройщикам и модельным башмачникам, а главное - умение шить и завязывать узлы двумя-тремя пальцами, вслепую, на большой глубине, то есть проявляя свойства профессиональных фокусников и жонглеров.

Очень многие хирургические операции на конечностях уподобляются точнейшим столярным изделиям, а многие случаи обработки и свинчивания костей требуют не просто слесарных, а тонкомеханических приемов. Операции на лице, щеках, веках подобны художественным аппликациям или инкрустациям перламутром и драгоценными породами дерева, а глазные операции требуют буквально ювелирной работы.

Наконец, необычайная сложность брюшной топографии и патологии требует от абдоминального хирурга не только знаний и сообразительности архитекторов и инженеров, смелости и решительности полководцев, чувства ответственности юристов и государственных деятелей, высокого технического мастерства ориентировки, безупречной техники шитья и кройки и подлинного искусства жонглеров и фокусников при разгадке ребусов и китайских головоломок, каковыми представляются многие случаи кишечных узло-образований и заворотов.

Конечно, не всегда наука хирургии и хирургическое искусство органически сливаются воедино. Иногда они разделяются и могут существовать бок о бок, развиваясь параллельно.

В деятельности профессора-хирурга, в самых заданиях его таится не только двойственность, но даже непреодолимое противоречие, каковые обусловлены различием самой сущности задач, стоящих перед ученым, с одной стороны, и преподавателем, с другой.

Исследовательская работа всегда динамична. Наука не может застывать на месте и никогда не обретает законченных, окончательных форм. Статичность не только свойственна, но прямо противоположна самой сущности истинной науки, каковая вечно, непрестанно ищет и неизбежно эволюционирует. Ни одно из научных открытий не живет долго и непременно меняется.

Что касается педагогики, то каждый учащийся хочет обязательно получить именно окончательные, прочно установившиеся данные науки. Будь то студенты или врачи на курсах усовершенствования, они мечтают запастись такими незыблемыми истинами, кои должны служить им непререкаемыми законами и теоретической базой для практической лечебной деятельности на долгие годы, чтобы не сказать - на весь остаток их жизни. Таким образом, элементы педагогики должны быть статичны; этого требуют запросы учащихся, и преподаватели обязаны с этим считаться.

Итак, тщательно воспитанная готовность следовать за вечно меняющимися истинами подлинной науки в ее непрестанной эволюции оказывается в резком противоречии с задачами дидактическими, которые категорически требуют решений не в динамике, а четких, конкретных ответов, возможно более стабильных. Каким бы ни быть виртуозом-педагогом, но нельзя слить воедино столь противоположные требования. Необходимо оговорить, что медицина и биология не могут регулироваться аксиомами, подобными закону Ньютона о движении или общим законам о сохранении материи и энергии.

Конечно, главное содержание в деятельности хирурга — это лечебная работа, то есть оперативная деятельность, включая сложную предоперационную подготовку и послеоперационный уход. Особой второй задачей, коей посвящают себя лишь сравнительно немногие, является научно-исследовательская деятельность во всем разнообразии экспериментальной хирургии, лабораторных исследований, анатомических, конструктивных и библиотечно-литературных изысканий.

И, наконец, третьим разделом хирургической деятельности является подготовка врачебной преподавание хирургии, смены из студентов-медиков и усовершенствование врачей на периодических курсах и в порядке аспирантуры. В дальнейшем изложении будет разбираться только этот третий раздел.

Хирург-лектор и хирург-докладчик имеет задачи, безусловно сходные с актерскими в театре. В обоих случаях наряду с методичным, плановым повествованием нередко возникают задачи массовой агитации и пропаганды. Разница в том, что лектор один совмещает в себе роль автора, режиссера и актера. Но перед ним стоят те же вопросы о тенденции и утилитаризме, которые в делах науки гораздо бесспорней, чем в изящных искусствах и театре.

Если драматурги, режиссеры и артисты пользуются общеизвестной убедительностью живого слова на массового организованного зрителя, то и хирургу тоже необходимо знать и использовать аудиторию, трибуны операционных, даже палаты больных при обходах с врачами и студентами до известной степени как подмостки театра. Лекции, семинары, показательные операции, а еще более групповые беседы при коллоквиумах могут оказать глубочайшее, незабываемое впечатление на слушателей, на всю жизнь врезаться в их память и не только повлиять на окончательный выбор специальности, но и предопределить научную тематику на долгие годы.

Со мной случилось именно так: из тех хирургических проблем, коими я занимался всю свою жизнь, многие выросли из семян, оброненных моим учителем профессором А. П. Губаревым порой в коротких фразах на лекциях или в беседах; и всегда мысли его были выражены без пафоса, но сильно и выразительно.

Я, конечно, не помню ни этих фраз, ни самих случаев через 35 лет; но я уверен, что проблемы анестезии, борьбы с инфекцией и тема трансфузий мне были привиты Александром Петровичем, подобно тому как, безусловно, он подал мне пример оживлять академические лекции не только конкретными клиническими примерами, но даже житейскими случаями.

Итак, перед хирургом-лектором встают две задачи: во-первых, выбор тематики, то есть составление практической актуальной, утилитарной программы, в которой каждая отдельная тема имеет ясную, четкую основную идею, и, во-вторых, само исполнение, то есть чтение лекций, демонстрация операций, разбор больных и дифференциальная диагностика.

Наиболее типический случай должен быть показан и разобран первым; он может быть простым, без вуалей и драпировки, даже слегка схематизирован. Но в нем должна светиться та основная идея лекции, на развитие и разработку которой пойдут все остальные демонстрации больных, препаратов, схем, таблиц и сводок.

Если лекция подана хорошо, то основную идею формируют под самый конец, ибо она должна была выявиться на разборе первого случая, как в центральной сцене хорошего спектакля.

В выборе тематики я всегда имел то преимущество, что, руководя кафедрой госпитальной хирургии и клиникой усовершенствования врачей, я не был никогда связан строгой академической программой систематического курса факультетской или пропедевтической кафедр, за исключением моих курсов по хирургическому обезболиванию, читанных в годы приват-доцентуры в клинике Н. Н. Бурденко (1925-1927 гг.).

Идея госпитальных клиник имела основной целью насытить лекции и семинары обилием клинических примеров, показать каждую тему во всем ее жизненном многообразии: не схемы, а голую натуру. Задачи госпитальной клиники совершенно ясно и твердо были установлены создателем их в России Н. И. Пироговым в 1842 г. В Европе это было, безусловно, нововведением.

Надо уметь планировать лекции студентам и слушателям-врачам-стажерам. Тут прежде всего не 20-30-минутные сроки, положенные для научного доклада, а два академических часа с десятиминутным антрактом. Этого времени достаточно, чтобы охватить полностью всю тему лекции, то есть общие данные (статистика, возрастные, половые, географические и прочие особенности); симптоматологию, патогенез, диагноз, дифференциальный диагноз, лечение, прогноз.

Нет необходимости каждый раз соблюдать вышеназванный порядок и последовательность; можно, предъявляя больных, начать с лечения и результатов, а затем вернуться к диагностике и в заключение всего сообщить общие данные. Если больных много, то лучше всего остановиться на особенностях симптоматологии, затем перейти к дифференциальной диагностике и сделать этот пункт центральным во всей лекции. Но при любой последовательности в клинических лекциях необходимо обязательно остановиться на всех вышеперечисленных разделах.

Что же касается эмоциональной стороны лекций, то в отличие от ученой аудитории нет никакого основания бояться чувствительности, читая лекцию врачам-лечебникам провинциальных участковых или районных больниц: разумеется, и для этой аудитории надо хорошо знать лиру, но люди от земли «и из народа» никогда вас не осудят за доступность человеческим чувствам, сострадание и чуткое отношение как к людскому горю и страданиям, так и за искреннюю непосредственную радость по поводу успехов науки, хирургии и человеческих настойчивых усилий.

Еще менее способны на подозрительную и недоброжелательную критику студенты. Для них профессор-хирург со стажем и большим личным опытом - не только учитель, маэстро, но отчасти подвижник и даже герой. Недопустимо намеренно создавать о себе впечатление у молодежи как о персоне высшего порядка, первосвященнике. Зато совсем не худо отдельными фразами, но часто напоминать как студентам, так и молодым врачам, что, как ни увлекательна наша хирургическая наука, как бы ни захватывали энтузиастов достигнутые успехи и несомненные еще более блестящие перспективы, всегда не следует забывать, что не больные существуют для развития науки и хирургического искусства и мастерства, а наоборот.

Кому же, как не профессору, напоминать об этом студентам в годы их воспитания или молодым врачам, приезжающим на курсы усовершенствования? Пройдут годы, и одни из них могут опуститься в мещанское безразличие и душевную невосприимчивость, другие, наоборот. - увлечься захватывающей стороной экопериментальной хирургии или сквозь все улучшающиеся цифры сводных статистик и операционных отчетов не видеть живого, страдающего, больного человека. Я не говорю уже про такие крайности, как почти спортивное отношение к виртуозной хирургической технике, головоломным, сверхрискованным операциям на безнадежных больных и о том холодно-деловом бухгалтерском безразличном отношении к острейшим людским трагедиям, когда вместо больного видят «случаи», а за личиной так называемой профессиональной выдержки и сдержанного мужества фактически скрывают эгоистическую бесчувственность и нравственную апатию, моральное убожество.

Напоминать о врачебном долге и хирургической строгости не значит постоянно читать нравственные поучения, кои в абстрактной форме столь же скучны, сколь мало доходчивы. Есть вернейший способ не только привлечь захватывающий интерес к подобным вопросам, но и добиться того, что память о них прочно врежется у слушателей. Это — рассказывать студентам о собственных тяж ких ошибках.

Средство это не ново; еще Н. И. Пирогов с абсолютной прямолинейностью заявлял, что он «почел своим долгом никогда не скрывать от слушателей своих собственных ошибок». Там же Н. И. Пирогов говорит, что если подобные признания неудобны или не могут быть сделаны сразу, то он обязательно поведает о своих ошибках впоследствии.

Я немного не застал Федора Ивановича Синицына, знаменитого профессора Московского медицинского факультета. Но, как мне неоднократно рассказывали его ученики - мои старшие друзья А. В. Иванов, Т. П. Краснобаев, Ф. А. Гутье, С. П. Галицкий, в клинике Ф. И. Синицына вошли в обычай субботние «покаянные лекции», на которых Федор Иванович патетически бил себя в грудь, каялся перед студентами в своих грехах, то есть в технических неудачах, кои почти всегда были одного и того же свойства: «ложные ходы» при бужировании уретральных структур с мочевыми и септическими флегмонами.

Не думаю, чтобы даже при огромном клиническом и операционном материале, который проходит через институт Склифосовского, у нас на каждую субботу набирали бы материал для «покаянных лекций»; слишком велики успехи хирургии за истекшие 40 лет. К тому же решительно все диагностические ошибки и сколько-нибудь примечательные смертельные исходы, будь то после операций или без них, непременно разбираются на регулярных патологоанатомических конференциях раз в две недели.

Зато за 35 лет моей хирургической деятельности накопилось пять-шесть, а то и целый десяток таких трагических ошибок, кой я не могу забыть десятилетиями и которые так глубоко потрясли мои сознание, чувства и совесть, что, вспоминая о них, и их снова переживаю, как вчера, как сегодня. Это ли не отличный, поучительнейший материал для иллюстраций лекций?

И уже, конечно, излагая самым ясным и доходчивым образом будущность заболевания, подробно рассказывая о всех объективных трудностях диагноза или производства операции, я не жалею красок, чтобы обрисовать весь трагизм создавшейся роковой ситуации. При этом я не только не щажу себя и совершенно не пытаюсь выгораживать или ослаблять свои былые ошибки, но главнейшей своей задачей делаю анализ того, как и почему такая ошибка могла случиться. Было ли это следствие неопытности, незнания существующих исключений и резких отклонений от типичных, стандартных форм и проявлений болезни? Или же исключительность симптоматологии была такова, что ввела бы в заблуждение даже самого опытного клинициста? Не было ли упущено какое-нибудь важное лабораторное или инструментальное исследование? Или допущена переоценка какого-нибудь второстепенного симптома в ущерб намеку, но решающему по своему значению? Где, когда, в какой момент была совершена роковая ошибка суждения, предпринято неправильное и отменено необходимое действие, назначение или операция?

В разборе подобных драматических происшествий собственные переживания каждый раз воскресают с такой живостью даже через 25-30 лет, что студенты и слушатели-врачи сами делаются как бы свидетелями или участниками события. Все изложение, интерпретация и оценка как самого случая, так и врачебной ошибки передаются всецело субъективными средствами и приемами, и чем интимней и правдивей окажется переданной эмоциональная, человеческая сторона дела, тем глубже проникает оно в души студентов и тем памятнее сохранится у них как вечное предостережение от подобных же ошибок.

Какого рода были эти ошибки?

В 1919 г. я не распознал механического илеуса у 30-летней жены губернского агронома, несмотря на то, что, по словам мужа, все явления говорили за наличие заворота. При мне все явления исчезли до такой степени, что я должен был решительно отказаться от диагноза странгуляции и высказался либо за динамический илеус, либо - завал от питания одной чечевицей и овсом (был голод). Я назначил касторку и уехал от больной (33 километра от Захарьино). На следующее утро, при вторичном вызове, я застал больную без пульса, она умерла при перевозке, в телеге. Осталось двое маленьких сирот ее собственных и еще две девочки - племянницы от ее сестры, только что покончившей самоубийством.

В 1923 или 1924 г. меня вызывали к Поленовым в Бехово (под Тарусой) из Серпухова, чтобы посмотреть видного ученого московского профессора-кристаллографа. У него была острая почечная колика с примесью крови в моче. Я видел больного уже в покойном состоянии и, думая о камне мочеточника, пригласил приехать для снимка в Серпухов (25 километров). Когда через неделю приступы не повторились, а кровь в моче на глаз исчезла, он приехал в Серпухов на рентгенограмму. Камня не оказалось. Не сделавши хромоцистоскопии и подробного инструментального и функционального исследования почек, я успокоил его тем, что камень, вероятно, вышел, и отпустил обратно в Бехово к Поленовым на все лето. Осенью, в Москве, его оперировал профессор А. В. Мартынов по поводу рака почки, уже иноперабильного. Ко мне он обращался за 4 месяца до того.

Из технических неудач не могу забыть, как в 1915 г. в лазарете в Коптеве на даче Купина при секвестротомии по поводу гноящегося огнестрельного перелома плеча у солдата я перерезал лучевой нерв. А в 1918 г. в Тульской губернской земской больнице, вылущивая большие пакеты туберкулезных желез на шее у 17-летней крестьянской девушки, я, во-первых, поранил яремную вену и чуть не потерял больную от кровотечения (не умея зашить вену, которая то кровила, то при вдохах пропадала из виду и тонула в кровяных лужах), а во-вторых, расширяя в отчаянии рану кверху, я повредил лицевой нерв и тем скосоротил ей физиономию.

Разумеется, основное содержание лекций, книг и докладов должно быть эпическим, выражая реальную жизнь, объективные истины. Для этого лучше всего подходит эпический стиль повествования, рассказа. Зато если умело, в меру и вовремя добавить зажигательную искру, прометеев огонь лирики субъективного, то все холодные образы сразу оживают, чувствуются, переживаются, творятся заново и глубоко запоминаются.

Лиризм украшает не только эпос, но и драму. Даже в трагедиях Шекспира именно лиризм сообщает им изумительную игру переливного света жизни, как румянец лицу, как алмазный блеск очам. Без лирики, без субъективного чувства и самый величественный эпос и самые глубокие драмы были бы холодно-равнодушными, бесцветно-прозрачными.

В каждом научном докладе должны быть четко выраженная идея и вполне конкретная мысль. Мало того, рассчитанный на ограниченное число слушателей (в противоположность книгам), каждый доклад должен содержать более или менее законченные выводы, а не одни сырые материалы.

В отличие от устных докладов письменные данные могут публиковаться как незаконченные архивные материалы для последующего использования другими авторами или же как предварительные сообщения, если за ними кроется очень ценная мысль или важное открытие. Для научных докладов архивные записи совершенно необходимы: они нужны как документация для контроля и детальных справок.

Однако, как ни важны сухие протокольные записи фактических данных, даже в обработанном виде (в форме сводок, диаграмм и таблиц) они ни в коем случае не должны перегружать докладов, книг и статей даже по самым специальным вопросам. Все эти фактические данные и материалы не должны своей массой заслонять текста устного или письменного изложения. Этот текст должен быть составлен из последовательных мыслей, вытекающих одна из другой строго последовательно, а документальные данные могут прерывать собой основной текст лишь периодически, ненадолго и в меру.

Цитируя эти вещественные доказательства - демонстрируя таблицы, сводки и диаграммы, надо оживлять ими текст доклада или статьи не слишком часто и не перегружая зараз большим количеством цифр и подсчетов. Это не значит, что такие цифровые сводки должны остаться вовсе неиспользованными. Наоборот, чем больше их имеется и чем тщательнее, аккуратнее и интереснее они обработаны и представ лены в графическом изображении или в простых таблицах, тем лучше. Точно так же будет отлично, если все эти документальные данные и диаграммы окажутся выставлены для обозрения аудитории или опубликованы в приложении к статье или книге, так чтобы каждый желающий мог навести справки или произвести проверки. Но в главном тексте эти фактические материалы допустимы лишь в умеренном количестве, ибо цифровые документы не должны выпячиваться, отвлекать на себя и утомлять внимание. Их надо давать в основном изложении лишь столь ко, сколько нужно для убедительных выводов и заключений. Запоминаются надолго лишь яркие примеры, притягивающие образы, «мифы».

В научных обществах и на научных конференциях и съездах надо суметь формулировать частную, вполне ограниченную тему, представить собственную или избранную концепцию, изложить самым реальным образом данные собственных исследований и на основании всего этого сделать краткое, но возможно более убедительное резюме. Все перечисленное необходимо изложить минут в 20, максимум полчаса. В помощь устному изложению очень уместны таблицы, диаграммы, диапозитивы, не говоря уже про самую доказательную аргументацию в виде подлинных свежих препаратов, микрофотографий, рентгенограмм; предъявление самих больных имеет, конечно, чисто формальное значение, за исключением случаев пластической хирургии и ортопедических результатов.

Какой же метод изложения должен оказаться наиболее подходящим?

Если тема и сам доклад преследуют задачу не только увеличить дополнительными данными суммарные отчеты, накапливающиеся по данному вопросу уже давно, но имеют в виду и высказывать оригинальные мысли и привлечь сторонников своей научной концепции, то, безусловно, следует считаться и с чисто внешним впечатлением, которое может произвести та или иная форма самого доклада, его материальное оформление и деловая убедительность.

Это означает, что задача докладчика в значительной мере агитационно-пропагандистская, а следовательно, она вполне допускает и даже подсказывает использование некоторых ораторских приемов и правил красноречия, могущих ярко и выпукло представить все убедительные и заманчивые стороны защищаемой концепции. Разумеется, я имею в виду вполне честного научного исследователя, не стремящегося скрывать или замалчивать отрицательные стороны или противоречащие факты, если такие имеются. Но даже самый добросовестный исследователь может провалить доклад или проиграть дело, не сумевши представить свою тему достаточно ясно, интересно и потому убедительно.

Бывали такие случаи; они иногда надолго затормаживали практическое распространение и дальнейший прогресс даже самых гениальных открытий. Так было, например, с антисептикой Листера.

Выступая перед наиболее квалифицированной аудиторией, как это бывает при докладах на всесоюзных съездах или в столичных научных обществах, конечно, совершенно неуместно прибегать к особо выраженному пафосу, а тем более к излишней жестикуляции то и другое произвело бы только отрицательное, даже смешное впечатление.

Здесь совершенно бесполезно излагать те многосложные душевные переживания, какие так часто выпадают на долю активных хирургов как при постановке показаний к операции, выборе самого вмешательства, так особенно во время операций; все это многократно пережито каждым из опытных членов собрания, и наивно пытаться добавлять убедительность фактическим данным и объективным соображениям путем подобного воздействия на чувствительность. Конечно, прием этот оказался бы слишком примитивным, почти ребяческим и не принес бы докладчику ничего, кроме неудачи и насмешливой улыбки на лицах многих матерых слушателей.

Но значит ли это, что в серьезных научных докладах никогда и ни в какой мере нельзя позволять себе воздействие на эмоции и чувствительность аудитории? Я лично считаю, что такого запрета нельзя требовать без всяких исключений. Дело лишь в том, чтобы знать меру таким эмоциональным воздействиям и пользоваться ими с самой большой осторожностью, в самой тонкой, изысканной форме.

В этом - весь секрет успеха или провала. И подобно тому, как литературный слог и художественный вкус присущи далеко не всем людям в равной доле, так и ораторское искусство и умение пользоваться секретами прямого влияния живой человеческой речи доступны вовсе не каждому ученому. Скорее это - качество довольно редкое, а потому большинство научных работников и не пробует прибегать к рискованным приемам уснащать свои доклады попытками эмоциональных воздействий. В результате чаще всего научные доклады, будучи даже весьма ценными по существу представляемых данных и вытекающих из них выводов, с внешней стороны являются уж если не скучными и неинтересными, то бледными и бесцветными.

Лично я не обладаю даром особого красноречия, несмотря на то, что пора бы выработать это качество, учитывая, что за 20 лет моей профессуры пришлось иметь большую лекционную практику. Точно так же благодаря огромному изобилию и разнообразию клинического материала в институте Склифосовского мне довелось очень много раз выступать со всевозможными сводками и докладами на всесоюзных и украинских съездах хирургов, различных тематических конференциях республиканского и всесоюзного масштаба и десятки раз выезжать в столицы союзных республик для участия в научных декадниках или юбилейных заседаниях. В общей сложности это составляет много сотен лекций, докладов и речей.

И - повторяю - вполне гладкой и литературно безупречной речи у меня так и не выработалось. Доказательством тому могут служить стенограммы лекций и докладов. Когда мне присылают их для правки, чтобы отдать в печать, то нередко вместо правки приходится сесть за машинку и весь доклад или лекцию написать заново. Поскольку есть время обдумывать и отделывать каждую фразу, текст становится вполне приемлемым в литературном отношении.

Много раз бывало, что стенограмма большого доклада или часовой лекции представлялась настолько плохой, что требовалось абсолютно заново создавать большую работу. Не имея времени или, чаще, желания, я предпочитал уничтожить стенограмму и отказывался от издания вопреки протестам и обидам заинтересованной организации. При этом устроители лекции или доклада оспаривали мои заявления, что текст стенограммы безнадежно плох, ибо-же успех лекции был шумный, огромный, а посему я-же проявляю необоснованно придирчивое отношение к собственной стенограмме.

И тем не менее текст моей лекции был действительно плохой, то есть требовал коренной литературной обработки для печати. Что же касается успеха доклада или лекции, то таковой был бесспорно значительным, судя по аплодисментам и многим отзывам. Но успех этот обусловлен двумя обстоятельствами: во-первых, качеством и количеством представленных фактических данных и научных материалов, допускавших самые заманчивые выводы, во-вторых, экспрессией при изложении, теми интонациями, ударениями и паузами, которые сами по себе могут окрасить далеко не безупречно построенные фразы, но каковые совершенно пропадают в стенограмме, обнажая все несовершенство текста.

Итак, в докладах в самых высших научных инстанциях я никогда не мог рассчитывать на свое умение говорить вполне гладко и безупречно в литературном отношении.

А раз так, то не лучше ли было бы заранее написать весь текст лекции или доклада, дабы не только отделать фразы и всю композицию, но так соразмерить отдельные части, чтобы ничего не забыть, все, что нужно, выпятить и, безусловно, уложиться в срок отведенного времени? Преимущество заключалось бы еще и в том, что при прочтении доклада можно бы сразу отдать чистовой текст президиуму или редакционной комиссии для печати и тем самым развязаться с какими-либо последующими хлопотами.

Бесспорно, что способ этот является рациональным и верным во многих отношениях. С точки зрения содержания, представления подготовленных материалов, очередности и последовательности аргументации и, наконец, точной формулировки выводов рукописный экземпляр лекции или доклада создает, конечно, максимальные гарантии убеди тельности и страховки от случайностей. Он создает выход даже в самом крайнем случае, а именно - возможность прочтения другим лицом в случае внезапной болезни автора.

Зато чтение лекции или доклада по писаному тексту лишает изложение по крайней мере половины достоинства живого слова, Конечно, говоря о 50% потери, я допускаю самые широкие колебания в обе стороны, в зависимости от того, как читать, то есть стараться ли экспрессией, интонацией и богатством голосовых модуляций окрасить впечатление чтения по писаному и приблизить его к изустному докладу.

И несомненно, что при желании и некотором умении можно создать весьма правдоподобную иллюзию.

И все же никогда чтение по рукописи не сможет заменить живого слова, произносимого без готового текста и шпаргалок.

И, как мне многократно говорили друзья, мои доклады на съездах и конференциях, произнесенные без всяких рукописей, всегда нравились гораздо больше, чем читанные даже с наибольшим старанием в смысле дикции, но все же прочитанные по писаному. Живое слово благодаря своему непосредственному воздействию ценилось, даже несмотря на литературные шероховатости и синтаксические погрешности, и, на оборот, безупречный в литературном отношении и хорошо рассчитанный в текстовом построении доклад делался бледным, поскольку он читался с листа.

Позднее я придумал делать следующее: доклад я писал заранее и отделывал его окончательно для печати; а когда наступало время выступать с таким программным докладом, то я делал это, не раскрывая текста, который лежал сбоку или брался только для цитирования вывешенных таблиц и диаграмм, дабы не отворачиваться к ним, то есть спиной к аудитории и мимо микрофона. По существу доклад я произносил, как бы заново импровизируя; писаный же текст составлял ту подробную схему, которой я пользовался при лекции как хорошо рассчитанным планом, дабы ничего не забыть и не упустить, правильно распределить время для отдельных частей и успеть все изложить и кончить в положенный срок. Конечно, слог оставался посредственным.

И вот тут, если в половине доклада окажется небольшой запас времени, то очень уместно сделать лирическую, эмоциональную вставку более интимного свойства, чем сухо-деловой текст научного изложения. Это может быть или какой-нибудь конкретный случай казуистики, касающийся всем известной личности (разумеется, если по роду болезней и другим соображениям допустимо называть известную фамилию), или случай, поистине захватывающий своей поучительностью или необыкновенностью. Я никогда не боялся цитировать случаи со смертельными исходами, особенно если суммарный ответ говорит о небольшом проценте смертности, зато такие цитаты исключительно подкупают слушателей своей искренностью.

В устном изложении цитировать удачную казуистику как аргумент или доказательство нельзя — это непременно произведет впечатление хвастовства, что не может быть хуже для целого впечатления и судьбы всего доклада. Если же по ходу изложения цитировать удачную казуистику необходимо, то я непременно подчеркиваю «удачу», «счастье», как бы отгоняя понятия об умении или мастерстве. Все, конечно, отлично понимают, в чем дело. Но любой из маститых ученых гораздо охотнее прощает такую нехитрую комедию с интерпретацией счастливых исходов, чем поползновение делать более широкие выводы и обобщения на основании благоприятных исходов.

Ни в коем случае не следует подчеркивать значение сводных цифр, отмечая их численную убедительность или незначительность процента смертности. Все сами заметят. И чем быстрее и незаметней докладчик сам отойдет от своих главных козырей, тем выгоднее окажется психологическое действие на аудиторию. А если время допускает потратить одну-две минуты на лирические отступления, то, перед тем как приступать к резюме или заключительным общим выводам, неплохо еще раз купить симпатии зала краткой, но яркой и привлекательно-искренней цитатой какой-нибудь досадной неудачи.

Пусть это будет какая-нибудь диагностическая ошибка вследствие исключительного сочетания симптомов, при котором одни надежные признаки резко противоречили другим, не менее ценным и диагностически важным. Чем увлекательней представить безвыходность трудностей, тем живее возникает интерес и любопытство аудитории, которая всегда весьма склонна к шарадам и ребусам, и поэтому же самому вам охотно простят саму диагностическую ошибку, как, пожалуй, не простили бы, если случайно диагноз вам удалось бы угадать правильно. Успехов не любят прощать!

Или вместо диагностической ошибки можно вызвать эмоции зала краткой цитатой какого-либо исключительно досадного несчастья, трагичного самого по себе и столь же невыгодного, сколько справедливо ухудшающего статистику смертности. Например, смерть от грудной жабы и сердечного острого инфаркта больного, совершенно выздоравливающего через 10 дней после экстренной операции и переливаний крови, произведенных ему в агональном состоянии при 15-12% гемоглобина вследствие язвенного желудочного кровотечения. Другой пример - смертельное прободение язвы подвздошной кишки у больного, успешно оперированного по поводу прободной язвы желудка за две недели перед этим. У многих хирургов на памяти трагические воспоминания о смертельных легочных эмболиях у больных в день выписки домой после полостных операций, особенно сильно впечатление, если дело касалось молодых матерей, оставивших несколько детей.

Повторяю, подобные «вставки» должны быть очень кратки, ярки, трогательны; упоминание о подобных несчастьях самым выгодным и очень тонким способом подчеркнет достоинства и заслуги главных цифровых выводов, то есть общего процента смертности, который и сам-то по себе невысокий, может быть даже рекордно низкий, да еще, оказывается, случайно, досадным образом отягощен несчастными смертельными исходами, явно не связанными с основной болезнью и применявшимися операциями. К тому же приведенные меланхолические цитаты непременно воскресят в памяти хирургов или аналогичные собственные несчастные случаи, или нечто сходное по ассоциации душевных переживаний хирургов. В обоих случаях такие эмоции скорее располагают к благодушной оценке доклада, чем к придирчивой критике. А это отразится как на высказываниях выступающих в прениях оппонентов, так и на председательском заключительном слове.

В научных докладах, а тем более в полемике и ответах оппонентам спокойный тон, конечно, весьма желателен, но он не есть непременная и наилучшая гарантия убедительности. Критикуя противника сквозь призму взволнованного чувства, а не спокойно созерцая спорные аргументы, можно выразить свои воззрения гораздо убедительней, в живых, неотразимых образах. Умеренно раздраженный тон и молнии благородного негодования вполне уместны в некоторых случаях в борьбе против упрямства и сомнительной документации. Многое, разумеется, зависит от темперамента, характера, воспитания и привычного семейного и общественного круга.

Н. А. Вельяминов, С. П. Федоров, А. В. Мартынов, Ю. Ю. Джанелидзе и П. А. Куприянов и в ученых обществах и на съездах всегда выступали строго, сдержанно, подчеркнуто академически. Напротив. В. А. Оппель, П. А. Герцен всегда вносили много страстности в научную полемику, несколько спокойнее, но все же горячо выступал и И. И. Греков, и, наконец, свои очень дельные и ценные доклады, выступления в преннях и особенно заключительные слова Г. И. Турнер и Р. Р. Вреден обычно уснащали неизменными остротами, каламбурами, анекдотами и часто очень едкими и острыми сарказмами. Эти блестящие выступления не только всегда оживляли заседания, но надолго запоминались.

В медицинских книгах и журнальных статьях самое главное - содержание, то есть объективные фактические материалы и выводы из произведенных экспериментов и наблюдений. Умение сжато, выпукло и убедительно изложить как основную идею, так и все детали требует все же некоторого опыта и умения доходчиво представить на бумаге весь текст, иллюстрации, диаграммы, таблицы и т. п. Конечно, как бы плохо ни были изложены ценные наблюдения и важные заключения, сведущий читатель и любой знающий специалист сумеют уловить драгоценное существо даже сквозь сухое и не очень толковое изложение. И, наоборот, никакие художественные и риторические уловки не смогут обмануть опытного читателя, когда эффектно сделанная книга или статья пытается своим внешним оформлением украсить пустышку. Умение писать не есть качество врожденное, подобное музыкальному голосу или абсолютному слуху; качество это приобретенное и добывается оно долгой выучкой. Достигают его прилежанием и практикой под умелым и настойчивым руководством. Способность и упорство учителя играют тут первейшую роль.

Готовясь к осенней переэкзаменовке при переходе в 8-й класс Московской 2-й гимназии, мы с братом Петей брали частные уроки у некоего московского преподавателя Померанцева, жившего летом тоже в Царицыне-дачном. Он, кажется, болел прогрессивной чахоткой и был настолько материально стеснен, что, арендуя одну комнатку и крытое крылечко-терраску на деревне возле церкви, просил нас расплачиваться с ним за каждый урок тотчас же. Мы занимались с ним по два часа 3 раза в неделю и платили по 2 рубля за каждый урок.

Занятия заключались в обсуждении прочитанных им и раскритикованных наших сочинений, поданных в предыдущий день занятий, а также в предварительном обсуждении тем, заданных на следующий раз. Возвращаясь домой, мы весь остаток дня читали материалы по заданной теме, а весь следующий день писали само сочинение, чтобы подать его на следующем уроке.

За 3 месяца занятий каждый из нас написал больше 30 сочинений и прослушал двойной разбор (предварительный и последующий критический) не только своего сочинения, но и сочинения брата. Таким образом мы досконально изучили всего Пушкина, Грибоедова, Тургенева, Гончарова и Шекспира и при этом действительно научились читая - мыслить, вникать и запоминать, а получая темы сочинений - глубоко и строго продумывать план, составлять подробный конспект и приступать к изложению текста, будучи вполне ориентированными как в основной идее темы, так и в ее последовательном, логическом развитии.

В результате, если наши сочинения не всегда были безупречны по стилю, языку и отделке, то каждое из них было, безусловно, на заданную тему, охватывало трактуемый вопрос широко и глубоко, а само содержание сочинений было насыщено подлинными данными и материалами из первоисточников и наиболее солидных критиков.

Наши сочинения были, может быть, слишком схематичны, но при своей сжатости они были весьма деловиты. Их можно бы дополнять деталями, улучшать и украшать текст. Но вряд ли можно было существенно менять план или давать иную трактовку основной идее. Понимание темы всегда было правильным, хорошо продуманным. Орфография и пунктуация были придирчиво строго контролированы: каждая орфографическая ошибка и каждые две запятые снижали общую оценку на единицу.

Повторяю, письменную речь, так же как и ораторский язык, можно выработать трудом и руководством. Ведь даже гении, подобные Пушкину, творили свои лучшие вещи путем тщательной переработки и отделки. Стоит поглядеть на черновые рукописи «Медного всадника» или «Евгения Онегина». Но если не каждому суждено обладать красивым, легким литературным языком, то от любого научного работника можно требовать полной правильности постройки фраз и достаточной ясности и последовательности мысли и изложения. Увы! Некоторые тяжкодумы с большим трудом отучаются от длинных отдельных фраз и тягучего языка, от безжизненного изложения своей идеи. Если такие скучные авторы сами мирятся с утомительной монотонностью своих творений, то дело друзей или близких подсказать им, что никогда не поздно поучиться умению писать лучше. Лишь бы осознать, что это желательно и вполне возможно. А тогда с опытным педагогом можно выучиться и на чисто литературных темах.

Свойство правильно понимать тему отбирать реальные, жизненные проблемы, имеющие и актуальность и будущее, есть качество индивидуальное, особенность склада ума. Правильно схватывать наиболее ценные и продуктивные мысли и темы, уметь улавливать то, что будет жить, а не мелькнет, как метеор (свойство ориентировки), есть особенность интеллекта, которую нельзя вы работать одной тренировкой или умственной гимнастикой, как-то: изучением древних языков, чтением классических поэтов, драматургов, историков и ораторов.

Конечно, нет достаточных оснований считать, что лишь какие-то особенно одаренные умы от рождения обладают качеством интуитивно схватывать то, что имеет будущее, и отбрасывать научные пустоцветы. Интуиция есть свойство непосредственного восприятия истины и прекрасного, и способность эта, безусловно, не в равной степени свойственна всем людям, подобно тому, как далеко не все люди одинаково остро воспринимают музыку, поэзию и живопись.

Достаточно напомнить совершенное безразличие Шиллера и Байрона к живописи и вообще изобразительным искусствам; или полное отсутствие интереса не только к искусствам, но и к изящной литературе и беллетристике у Дарвина. А между тем обостренная восприимчивость и необычайная проницательность во всех отраслях естествознания были главными отличительными чертами и особенностями Дарвина, которые, вопреки своей удивительной скромности, он сам за собой признавал, то есть свойством подметить то, мимо чего сотни и тысячи людей проходят мимо, без внимания.

И, конечно, живая восприимчивость и осмысленная разборчивость при оценке и усвоении чужих данных суть качества драгоценные, и они вплотную примыкают к тому свойству интуиции, каковую принято оспаривать в отношении научных восприятий и суждений, но каковую абсолютно невозможно отрицать, будь то в художественном творчестве или эстетических восприятиях и оценках.

Если по аналогии с проблемами искусства допустить интуитивную способность правильно схватывать и безошибочно сортировать научные факты и идеи, то подобная интуиция окажется одним из главных секретов гениальности и важнейшим качеством в творческом процессе, ибо в каждом крупном деле решающую роль играет последнее звено в длинной цепи подготовительных работ. И кому бы ни приписывать идейное авторство, применение и практическое использование принципа имеет по меньшей мере такое же важное значение, как и установление самого принципа, будь то в теории, то есть умозрительно, или в предварительных экспериментах.

Но для научной интуиции, так же как и для правильной ориентировки в социальных и политических проблемах, прежде всего необходимы большой запас фактических знаний и обширное знакомство с историей вопроса по подлинникам и оригиналам. Нужно ли указывать, что современное состояние вопроса должно быть изучено досконально, прежде чем самому выдумывать что-либо из того, что или уже открыто, или даже отброшено. Без этих непременных условий никакой талант не сможет создать что-либо значительное.

Сказанное показывает, что действительно значительные научные открытия и обобщения не могут быть сделаны в ранней юности иначе как случайно. Для этого необходимы многолетний опыт и дли тельные глубокие размышления. В обретении знаний хорошая школа может дать очень многое и «сократить нам опыт быстротекущей жизни». Зато для синтеза и оформления идей, для создания концепций и стройных систем нужно продолжительное размышление, лучше всего в тишине ночей и полном уединении.

Как ни много различий в существе и элементах науки, с одной стороны, а искусств и литературы, с другой, — оба эти большие разделы духовной деятельности человека допускают многочисленные сравнения и аналогии. Так, различные медицинские дисциплины и специальности можно не только противопоставлять изящным искусствам и поэзии, но и приравнивать по некоторым признакам.

В самом деле, если современная медицина дробится на многие специальности и даже мелкие подотделы, то это допускает аналогию с тем, что большое и не только прекрасное, но и величественное здание изящной литературы дробят на многочисленные и незначительные литературные жанры. И подобно тому, как выделялись и оформлялись с претензией на самостоятельную роль не только стансы и сонеты, но даже эпиграммы, пасторали и фарсы, так и из стройной и солидной системы лечебной медицины отпочковывались с претензией на самодовлеющее значение такие третьестепенные «специальности», как физиотерапия, бальнеотерапия, дието- и механотерапия и лечебная гимнастика.

Большим и важным, но по преимуществу созерцательным дисциплинам, каковы неврология с психиатрией и терапия внутренних болезней, по стилю и содержанию соответствуют эпические и романтические поэмы и даже исторический и классический эпос, а хирургии соответствует трагедия, то есть безусловно высшая из форм поэзии.

Ведь не идиллии и не застольные песни составляют основные элементы жизни людей. Непрестанная борьба с суровой природой, судьбой, людьми, ежедневные коллизии чувства и долга, влечений сердца и гражданских обязанностей дают бесконечные поводы для больших и малых, но обычно глубоких трагедий.

Но если нас огорчает и даже ужасает невозвратность однажды утраченного счастья, однократно полученной жизни, единственного друга или милой сердцу, то стоит уничтожить этот риск, и пропадают все величие и святость жизни, ее прелесть, доблесть души и правда земли. «Без трагедии сама жизнь стала бы водевилем, мишурной игрой мелких страстишек, ничтожных интересов, грошовых и крошечных помыслов», - писал Белинский. «Трагическое это божья гроза, освежающая сферу жизни после зноя и удушья продолжительной засухи».

Обращаясь к медицинской тематике, на тех же основаниях надо считать, что в медицинской литературе, то есть книгах и журнальных статьях, основным жанром должен быть эпос (объективное повествование), что же касается до медицинской словесности лекций и докладов, то внести в них живые драматические сцены (казуистику и истории болезни) — значит очень оживить и украсить повествование.

Эпос - слово, сказание, повествование, излагающее внешнюю видимость предмета и сущность его «что и как», во всей полноте, — можно успешно перебивать лирическими отступлениями. И тогда мертвые, скучноватые силуэты сразу оживают в ярких образах, вырываются из однообразной полутени на свежий воздух, способные к самостоятельному существованию.

Но эти лирические вставки должны способствовать развитию эпического объективного текста. Их предмет не имеет цены сам по себе, но всецело зависит от того значения, которое придает им автор в целях не столько художественных, сколько дидактических. Ибо эти одухотворенные лирические образы становятся неотразимыми, покоряющими аргументами.

Итак, хочется своей книгой, лекцией и веселой шуткой и мягким юмором побороть апатию, вывести из летаргии, действуя на живое чувство, возродить интерес к научному прогрессу, к высоким стремлениям и даже благородным порывам.

И годы, возраст хирурга, наложат свою неумолимую печать, углубляя знания, повышая эрудицию, украшая суждения и заключения мысли, но уже ослабляя виртуозность корифея. В ровной, выработанной технике не станет временами сверкать блеск артиста, а в спокойствии мастера начнут проглядывать не только усталость и быстрая утомляемость, но и неповоротливость, вызванная возрастной тугоподвижностью в суставах, шее, взглядах и жестах.

Поднимать общий культурный уровень среди врачей-хирургов, стремиться к повышению их духовных запросов совершенно необходимо, ибо повседневная больничная работа все же становится монотонной, если она длится долгими годами. А отсюда один шаг к тому, чтобы и сама наша хирургия превратилась из искусства в ремесло. И как ни важны ежегодные съезды и еженедельные заседания хирургических обществ, они все же оставляют нас целиком в кругу узкоспециальных профессиональных интересов. Как прогулки, охота и спорт совершенно необходимы для сохранения физического здоровья и сил, так же точно концерты, театры, музеи и художественные выставки нужны для освежения духовных запросов и для той духовной гимнастики, без которой понизятся и атрофируются творческие способности.

Точно так же и художественная литература является обязательной духовной пищей, необходимой в интеллектуальном рационе каждого умственного работника, независимо от его профессии или узкой специальности. Уделять время для чтения беллетристики и изящной литературы должен каждый хирург не только для отдохновения и удовольствия, но и для непрестанного повышения своего интеллектуального развития, без чего постепенно, незаметно, год за годом он будет не развиваться в своей собственной специальности, а сначала погаснет в неподвижности, а потом начнется регресс.

Монотонная работа без живительных встрясок поэзии, искусства и путешествий создает успокоение, привычку к обветшалым преданьям старины, примирение с пошлостью и мелкими целями. А взамен научных исканий и пусть честолюбивых, но все же высоких стремлений вырабатывается постепенно не интерес к жизни, а заинтересованность вес призраках: материальном достатке, деньгах, чинах, орденах и сплетнях.

Мы видели столько раз, как угасали и потухали многообещавшие, даже яркие таланты, как гибли они не от алкоголя - этого самого страшного бича бывшей русской действительности, а от скуки и однообразия!..

SURGICAL ART

By S. S. Judin

The paper is an extract from the manuscript «Sources and Psychology of Surgical Art» written by an outstanding Soviet surgeon S. S. Judin. It was compiled and pre-pared for publication by M. P. Golikova.

Basic conceptions presented in this paper of S. S. Judin are: «Surgical art actually consists of different elements: art of organization and scientific trend of thinking. One without the other is fruitless».

The paper is of extreem informative and pedagogical value for surgical specialists.